Читал рассказ Бунина седня, сторожуха вспомнил. Проиграл чёт, хотя рассказ невеселый.

"Но на дворе уже ночь, бледная, сухая, лунная, и будка не похожа на первую. Эта, живая, приветливая, манит к себе внутрь, где горит лампа и топится печь: видна яркая пасть печи, пляшущая большими языками красно-оранжевого пламени.
- Эй, добрые люди! - слабо крикнул землемер, обрадованный жильем.
И тотчас же ожесточенно, захлебываясь, залилась возле лошадей лохматая шавка, и босая девочка скромненько и деловито подошла к шлагбауму. Загремела цепь, и огромный журавль, медленно и плавно вырастая, потянулся головой к небу.
- Ты будочникова, девочка? - спросил землемер ласково.
- Будочникова, - ответила девочка и, наклонив головку и мелко перебирая босыми ножками, пошла поднимать вторую перекладину шлагбаума, за которой лунный свет и пустынное жнивье сливались во что-то легкое, светлое и серебристое, как далекое море.
- А что это у вас печь топится?
- Мать воду греет.
- Ай хлебы ставит?
- Нет, у нас малый помер.
Землемер широко раскрыл глаза.
- Как помер? - сказал он тревожно. - Когда?
- Сейчас только.
- А велик малый-то был?
- Семой месяц пошел.
Землемер облегченно вздохнул.
- Ну, ничего! - сказал он. - Мать еще родит.
- Да нам его не жалко, - просто ответила девочка. - У нас их пятеро. Да еще одного недавно зарезало.
- Машиной?
- Машиной. Мать валяла пироги, а он выполз из будки и заснул... Нас судили за него, из могилы его откапывали, думали, что мы его нарочно положили.
Землемер засмеялся:
- Ах ты, злодейка этакая! Ну, прощай, спасибо за хлопоты!
- Час добрый, - сдержанно ответила девочка.
И лошади с грохотом понесли тележку по деревянной настилке к тому светлому и легкому, что было впереди, взяли немного вправо, и опять колеса, сорвавшись с настилки, с мягким шорохом покатились по сухой ровной дороге."

Белая лошадь. И. Бунин