Бобковский пишет о повседневной жизни в новой реальности. Жестокость оккупантов, особенно поначалу, он не склонен преувеличивать: Победоносная армия ведет себя безупречно. Я не видел ни одного пьяного немца. Армия владеющих собой безумцев, выполняющая все указания главного врача, тоже безумца. Но впечатляет (25 ноября 1940). Лишь когда учащаются террористические акты резистантов и расстрелы заложников, Анджей говорит о промахах немцев. Внешне дела обстояли вполне благополучно: Париж по-настоящему хорош сейчас, когда нет машин и по улицам ездят пролетки и велосипеды. Спокойствие. Погасли неоновые вывески, а из затемненных кафе долетают звуки вальса. Любые неприятности типа принудительной отправки рабочих в Германию происходят как бы вне реальности. Театры полны, в кинотеатры длинные очереди, женщины и мужчины одеваются элегантно, как никогда раньше. Никто не платит никаких налогов, черный рынок стабилизировался, и, если есть деньги, купить можно все. Верхом извращения являются тайные сеансы американских фильмов за большие деньги. Посмотрев Кларка Гейбла или другую звезду, испытываешь удовольствие от риска и ощущение участия в движении Сопротивления (21 ноября 1942).

Но в целом падение уровня жизни было несомненным. Достаточно привести длинную эпистолярную тираду Бунина. Он писал из Грасса в нейтральную Швецию своему благодетелю Сергею Циону: Что у Веры Николаевны, еще неизвестно, сейчас она в Ницце (куда и я поеду послезавтра), я отвез её на новые врачебные испытания, пока же врачи предполагают язву в желудке: вероятно, отравилась теми истинно страшными даже на вид ржавыми и закостеневшими в морской соли рыбками, что мы иногда покупаем как некоторое острое дополнение к гнилым "земляным грушам", коими мы почти исключительно питаемся за последнее время, иногда просто вареными в голой воде, иногда же поджаренными на какой-то сальной мерзости, называемой вежеталином, каковой вежеталин и эти "груши" добываются у нас теперь уже по записям, по карточкам и в бесконечном стоянии в очередях с пяти, с шести утра

Ривьера теперь – унылая пустыня, оживляемая только оазисами отелей, кафе и ресторанов для богатых людей, которые тайком и мясо, и макароны едят, и папиросы курят, платя за 20 штук "Caporal ordinaire" 60 и 70 франков, ибо законно выдаётся нам на 10 дней всего 40 штук этого черного горлодера, прежде продававшегося в табачных лавках за 2 франка пакет – в эти 20 штук, – вот еще одно тяжкое мучение для меня: не могу писать без куренья, всю жизнь писал с папиросой в руках, а вот теперь даже "Капораля" нет, ибо ведь это издевательство над курильщиком – 4 папиросы в сутки, – равно как и над пьющими вино, – а кто во Франции не пил вина буквально с колыбели? –

Получающими теперь один литр ординера на неделю (хотя еще имеющими возможность, – если угодно, – находить кое-где, иногда, как редкость, вино с ярлыком, – например, бордо или бургонское, прежде продававшееся за 5 франков бутылка, а теперь 60, 80, 100).

Конечно, присутствуют в дневнике записи о коллаборационистах и резистантах. Сторонний, но небезразличный летописец Бобковский критически оценивает тех и других: Каждое правительство в определенной мере является отражением народа. Францию в настоящее время невозможно идентифицировать с тем, что говорится и пишется официально, но и полностью разделить эти две вещи невозможно. Все еще находятся сотни "собачек" оккупации, готовых выполнять немецкие команды с большей самоотверженностью и рвением, чем это сделали бы сами немцы. Газеты французов лгут, перевирают факты в десять раз больше, чем немецкая пресса. На этом фоне "Дас Рейх" кажется честной газетой (18 февраля 1943).