Историческая справочка

Место действия одной из ключевых сцен «Братьев Карамазовых» Федора Достоевского – Оптина пустынь в Козельске, которая в 1939 и 1940 годах стала советским лагерем для военнопленных. Здесь происходит самый знаменитый диалог романа – разговор между юным дворянином и монастырским старцем о возможности моральности без Бога. Если Бог умер, тогда все дозволено? В 1940 году в реальном здании, в котором происходил книжный диалог, в бывшей резиденции монахов, сидели следователи НКВД. Они олицетворяли собой советский ответ на этот вопрос: только смерть Бога несет освобождение человечеству. Многие польские офицеры неосознанно давали другой ответ: там, где все дозволено, Бог – это последнее пристанище. В своих лагерях они видели соборы и молились в них. Многие посетили пасхальную службу, прежде чем их отправили на смерть.

Узники трех лагерей (по крайней мере, многие из них) догадывались, что их фильтруют, отбирают для какой-то роли, которую они могли бы сыграть в Советском Союзе. Они, впрочем, не знали (или почти не знали), что если они завалят этот тест, их убьют. Они ничего не знали о «польской операции» во время Большого террора, в ходе которой десятки тысяч советских поляков были расстреляны всего двумя годами ранее. Даже если бы они и понимали, что за этим стоит, тяжело представить, что многим из них удалось бы продемонстрировать хоть какую-то правдоподобную преданность советской системе. В лагерях им довелось читать советские газеты, смотреть пропагандистские фильмы и слушать советские радионовости по громкоговорителю. В основном, все это им казалось нелепым и оскорбительным. Даже те, кто доносил на своих товарищей, считали систему абсурдной.

Диалог между двумя культурами не очень удавался, по крайней мере, не было очевидных общих интересов. В этот период, когда Сталин был союзником Гитлера, таких общих интересов нельзя было себе представить, а вот возможностей для непонимания было предостаточно. Коллективизация и индустриализация модернизировали Советский Союз, но без внимания к населению или, лучше сказать, к потребителю, что было характерно для капиталистического Запада. Советские граждане, управлявшие Восточной Польшей, падали с велосипедов, ели зубную пасту, пользовались унитазами как раковинами, носили по несколько наручных часов, бюстгальтеры – как ушанки, а комбинации – как вечерние платья. Польские узники тоже многого не знали, даже о более важных вещах. В отличие от советских граждан, которые находились в такой же ситуации, как и они, поляки верили, что их не могут осудить или расстрелять без юридических оснований. То, что эти советские и польские граждане, многие из которых родились еще во времена Российской империи, так плохо теперь понимали друг друга, было знаком великой цивилизационной трансформации сталинизма.

Как и во время Большого террора, карали также и семьи репрессированных. За три дня до того, как Берия предложил расстрелять узников всех трех лагерей, он приказал депортировать их семьи. Советский режим знал, кем были эти люди: заключенным позволялось переписываться с теми, кто был им дорог, и таким образом были составлены списки имен и адресов. «Тройки» в Западной Беларуси и Западной Украине подготовили имена 60 667 человек для высылки в спецпоселение в Казахстане. Большинство из них были членами семей тех, кого в одном из приказов назвали «бывшими людьми». Это обычно были семьи без мужей и отцов. Женам сказали (типичная советская ложь), что их отсылают туда, где сейчас находятся их мужья. На деле же семьи высаживали в сибирской тайге (где «вечные грязь и снег», как писал один тринадцатилетний польский мальчик), а мужчин расстреливали в Катыни, Калинине, Харькове, Быковне и Курапатах. Группа польских детей отправила 20 мая 1940 года Сталину письмо: они обещали быть хорошими советскими гражданами и жаловались только на то, что «трудно жить без наших отцов». А на следующий день энкавэдисты получили денежное вознаграждение за то, что очистили три лагеря от узников и не допустили ни единого побега.