расскас

Всю свою жизнь Геннадий Петрович Мотыга работал на заводе «Электроконтакт». Производил детали для выключателей. Включал и выключал свет во всей стране.
Выйдя на пенсию, он сказал жене Зинаиде:
— Вот теперь заживем!
И вручил ей шуруповёрт, которым его наградили в заводоуправлении.
Дни полетели как песня. Петрович просыпался, выпивал натощак стакан «Журавлей», хватал аккордеон и жарил «Брызги шампанского». Потом брал Зинаиду Артемовну за причинное место и предлагал:
— Пойдем, Зин, тебе турбину продуем.
Однажды утром он вышел на кухню и увидел три собранных чемодана. Четвертый, с гречкой, стоял в прихожей.
— Я ухожу от тебя, Гена, — ровно, без истерики сказала жена. Совсем мне с тобой душно. Ни цветов от тебя не дождешься, ни кино, ни сквирта, ни «сядь, я тебе ноги помассирую». Только пиздохват с шуруповертом.
Петрович вжал голову в плечи. Позвонки тихонько хрустнули.
— Посмотри на себя, яйцетряс! — завелась Зинаида. — Пахнешь полосатиком, Коэлью не читал. Лифчик на мне без плоскогубцев расстегнуть не можешь.
Петрович, потупившись, крошил в чай печенье «Юбилейное».
— Ты сорок лет слово куннилингус выговорить не можешь!
Всю жизнь тебя терплю. А сколько этой жизни осталось? Мне шестьдесят семь. Я хочу дожить её с тем, кто женщину понимает. А женщину понимает женщина.
И ушла. Уехала в город к однокурснице Шуре. Вслед за ней из квартиры ушел свет.
Геннадий Петрович спал и ему снились тугие капроновые колготки со швом сзади. Шов впивался в дряблую икру, как леска в сырую навагу. Во сне Геннадий Петрович был Генриеттой. Генриеттой Мотыгой.
Нет, он не пытался стать транссексуалом. Он понимал, что в России возможен только один гендерный переход — Суворова через Альпы. Геннадий Петрович просто хотел раскрыть свою внутреннюю женщину. Чтобы та в благодарность рассказала Зинке, как он хорош.
Он натянул поверх колготок юбку в рубчик. Завернулся в бабкин лиф. Набил его гречкой. Посмотрел в зеркало и твердо сказал:
— Верну её!
Иногда сон становился тревожным. И тогда ему являлась сестра супруги Клавдия. Волжская кобыла с руками, пахнущими хлоркой и котлетами. Клавдия Андреевна была необъятна.
Ее грудь была как две упавшие на пол сырные головы.
— Петрович, ты дурак? — гремела она. — Какая из тебя женщина? У тебя грыжа паховая размером с кулак пролетария!
Гинеколог Илья Семенович Гольдин слушал Мотыгу с каменным лицом:
— Петрович, — сказал он, снимая очки, — ты же фронтовик. А значит, не можешь быть бабой. Весь этот трансвестизм от неправильного прикуса.
Петрович посмотрел на Гольдина и заплакал.
За окном шел снег. В Кинешме всегда шел снег. Так было положено.
Геннадий Петрович сидел на берегу Волги, смотрел на уплывающую в Плёс баржу с ворованным щебнем и пытался снять Зинаидин лифчик четвертого размера. Застежка не поддавалась.
Он вздохнул. Изо рта вырвалось облачко квасного пара. Чайки закричали матом.
Кинешма продолжала жить своей нормальной, гетеросексуальной жизнью.